К слову, поминки были здесь особым ритуалом. После всеобщей молитвы молодёжь собиралась в шатре вокруг стариков и внимательно слушала древние истории, о которых умалчивали книги и обходили стороной районные лекторы-партийцы.
Старики добавляли к своим рассказам, что после Гюлистана, когда вода в Ланкончае была не желтоватого оттенка, как всегда, а кроваво-красного, и потоки крови устремлялись в Хазар, поздними безлунными ночами в священный месяц махаррам из моря на сушу выходили исполинского роста люди, молча строились в цепочку и шли в сторону Талышских вершин и пропадали в темноте у самых отрогов гор. Кто они, какого племени и веры,- никто не знал. Лиц их никто никогда не видел, за ними наблюдали только со спины, потому что все боялись становиться на их пути.
Одни говорили, что это духи предков покидали землю, истоптанную и покалеченную кафирами. Другие утверждали, что это вовсе не люди моря, наши предки звали их рухами, что их четверо – один олицетворяет воду, другой – воздух, третий – огонь, четвёртый – само собой, землю. Что рух Огня прошел через море из оджагов Шемахи, рух Воды испокон веков жил в Хазаре, что отцом великого ветра хазри является рух Воздуха, а верховный рух земли обитает в Талышских горах.
На вопрос, кто такие рухи, помимо их стихийной сущности, какого они роду и племени, и вообще что означает это слово «рух», старцы молчали. Эти легенды были древнее мусульманства, и старцы не знали ответа, потому что этого ответа не было. Их отцам рассказали эти истории прежние старцы. Тем, в свою очередь, рассказали мудрецы времён, давно канувших в лету.
Однако вместе с рухами из этих краёв ушли не все чудеса…
— Он плохо спит по ночам. Днём вроде бы нормально. Реагирует на все шутки. С ним играют все наши родственники, они все его любят больше своих детей. Он тоже смеётся, пытается подняться на ножки. А по ночам ворочается, не спит,- молодая учительница держала сына на руках и сбивчиво рассказывала свою историю, еле сдерживая слёзы.
Гадалка, казалось, слушала её одним ухом, но иногда кивала головой в знак понимания, и выкладывала амулеты на потрёпанный с годами персидский палас. На паласе были изображены какие-то круги, усеянные изнутри звёздочками, контуры птиц и животных, среди которых преобладали ястребы и львы.
Этот палас ещё в те времена, когда народ загнали в колхоз, забыл на пороге дома гадалки старый ардабильский дервиш1, который ходил по деревне и предлагал свои услуги всем, кого удавалось застать на улице. Был месяц-май, и люди от мала до велúка трудились в поте лица на рисовых полях.
В то время старшему сыну Бибú уже минуло шесть лет, а младшему – четыре, и глава семейства изъявил желание, как он выразился, проводить своих сыновей в мир православных мусульманских мужчин, иначе говоря, совершить над детьми обряд обрезания.
Дервиш не торговался. Ломоть хлеба, бурдюк молока и немного еды в дорогу полностью удовлетворили его по части оплаты за труды. Всё равно в колхозе ни у кого денег не было, а даже если и были, то в Ардебиле новые русские купюры не взял бы самый паршивый брадобрей.
Он выполнил обряд и ушёл, опираясь на свой высоченный посох, и забыв палас и амулеты – святой камень из Каабы2, четки, вырезанные из ствола железного дерева и маленький кусочек жёлтой бумаги, на котором были выведены слова молитвы.
Всё, кроме паласа, гадалка выбросила, потому что нельзя вносить в дом чужой камень, а молитва и вовсе могла быть проклятием. Мало ли что рассказывают про дервишей.
Палас и в те годы был поистёртым, а до нынешних дней добрался, грозясь немедленно обратиться в прах.
— Ребёнок не спит по ночам, плачет, не даёт спать всей семье. Утром кому на работу надо, кому в школу. Не высыпаемся,- пожаловалась учительница,- а доктора говорят, всё нормально, не переживайте, скоро сон восстановится. Вроде бы уважаемые люди, закончили в своё время институты, а вылечить одного ребёнка не в силах.
Гадалка, сидя на коленях, подожгла в чашечке ароматную траву, в народе именуемую узерú, и терпкий запах дыма быстро заполнил небольшую комнату.
— Не знаю, почему меня зовут гадалкой,- проворчала она.- Я лекарь, и очень хороший. Помнишь старого Нифтуллý, вашего соседа? Аллах ему судья, мир праху. Всю жизнь прожил бесшабашно, пил, курил. А ко мне пришел с такой запущенной язвой, что врачи от него отказывались, и даже не пускали на порог больницы. Но я же его вылечила. Он ещё двенадцать лет прожил после этого. Или же шофер Дадáш, твой сосед.
